МАРШАЛ УСТИНОВ: «ГЕЙДАР АЛИЕВИЧ, ТЫ СТРАТЕГ ПО ПРИЗВАНИЮ…»

Лев АСКЕРОВ

Все нижеследующее излагается мною от первого лица. По воспоминаниям ближайшего соратника Гейдара Алиевича и моего незабвенного друга Сабира Мамедовича Гусейнова. Он долгое время в ЦК Компартии Азербайджана возглавлял Отдел административных органов и курировал правоохранительные и военные структуры страны.

Воспоминание заключительное

Гейдар Алиевич любил армейское дело и военный лексикон. Наверное, из-за его точности и немногословности. И зная это, и видя его серьезное отношение к военному делу, армейский генералитет уважал Гейдара Алиевича. Помню, какой фурор он произвел, выступая перед ними на 60-летии Закавказского Военного Округа.

Свою неординарную речь Гейдар Алиевич построил на примерах ратных подвигов сидящих в зале ветеранов Великой Отечественной войны. Тех ее доблестных солдат и офицеров, кого он вместе с собой на это празднование привез из Баку. Вдобавок, на удивление всем, рассказал о малоизвестных победоносных операциях военачальников, некоторые из которых сидели тут же в президиуме и в зале… После окончания торжественного заседания его трудно было «отбить» из окружения генералов, офицеров и солдат. Да и ему самому не хотелось выходить из этого, по-сердечному теплого, человеческого кольца. Он охотно отвечал на их вопросы, шутил… Я, как и многие прибывшие сюда, был ими оттеснен от него. Мне, признаться, было как-то не по себе. Словно он — их, а не наш Гейдар Алиевич.

Военные искренне любили его. Они действительно считали его за своего. И было за что. Уж кому-кому, а мне воочию доводилось наблюдать это.

Москаленко Кирилл Семенович —
маршал Советского Союза

В Баку приехал главный инспектор и заместитель министра обороны СССР, дважды Герой Советского Союза, маршал Кирилл Семенович Москаленко. На базе 4-й армии, Краснознаменной Каспийской флотилии и Бакинского округа ПВО он должен был проводить широкомасштабные учения. Мне довелось сопровождать маршала на встречу с Гейдаром Алиевичем. Москаленко принялся было излагать план предстоящего учения, а Гейдар Алиевич вдруг остановил его:

— Простите, Кирилл Семенович, с вашего разрешения мне лучше было бы не на словах слушать, а самому вместе с вами принять участие в них.

— Гейдар Алиевич, с удовольствием! – воскликнул маршал, а затем, понизив голос, с теплейшей доверительностью добавил:

— Вы единственный на моей памяти первый секретарь республики, который сам изъявил такое желание…

Учения длились почти весь день. И весь день Гейдар Алиевич вместе с маршалом Москаленко наблюдали за его ходом с командного пункта, а потом еще побывали в отдельных подразделениях с разбором учебной битвы, которая проходила в солончаковых степях Абшерона и на морских просторах Каспия…

Вечером, после завершения официального приема, устроенного Гейдаром Алиевичем в честь славного военачальника, я провожал маршала до гостиницы. Мы поднялись к нему в номер. Маршал, при всей внешней строгости, оказался весьма остроумным и открытым собеседником. Я даже не заметил, как наступила полночь, и поспешно стал прощаться.

— Сейчас пойдешь. Посиди, — мягко потребовал он, а после недолгой паузы раздумчиво произнес:

— Я вот еще чем хотел с тобой поделиться. Я в восторге от твоего шефа. У него жилка военного человека. Не зря, когда я ехал сюда Устинов мне сказал: «Гейдар по призванию стратег! Наш человек!» Это очень чувствуется. И к нашему брату-солдату он относится не просто с пониманием. Понимать могут многие, а делать что-то конкретное и полезное для нас – далеко не все. Скажу тебе — единицы! Посмотри, как блестяще прошло учение! И что меня поразило – все местное армейское и флотское командование твой шеф знает по имени и отчеству и не заочно. Он с ними перезванивается, встречается, вводит в состав ЦК, выдвигает депутатами в Верховный Совет республики, приглашает на партийно-хозяйственные активы, сам посещает мероприятия, проводимые в частях и подразделениях… А главное, не просто интересуется их проблемами, а решает их – и бытовые, и служебные… Поверь мне, я встречался почти со всеми первыми лицами республик, но такого, которому наши заботы были не до лампочки – вижу впервые. Я обязательно попрошу Дмитрия Федоровича Устинова довести мое мнение до членов Политбюро, чтобы другие партийные руководители республик брали с него пример. Чтобы его пример стал нормой отношений к воинству.

Две недели спустя после отъезда Москаленко, с Гейдаром Алиевичем по прямой связи соединился Леонид Ильич Брежнев.

— Слушай, Гейдар Алиевич, сегодня на Политбюро меня удивил министр обороны Устинов. Хотя на повестке не стоял военный вопрос, он взял слово и минут пятнадцать говорил о твоем подлинно партийном и человеческом отношении к военным вопросам и что они стали принципом твоей работы. И предложил твои методы и формы работы с военными структурами распространить как положительный опыт, который следует перенять всем партийным секретарям на местах… Мне, Гейдар Алиевич, очень приятно было слушать столько хорошего о вас…

Эту реакцию Л.И.Брежнева на выступление Дмитрия Устинова, мне подробно изложил сам Гейдар Алиевич. Он, судя по всему, сразу после того разговора с Л.И. Брежневым, вызвал меня к себе и, только я вошел, прямо с порога, спросил:

— Помнишь, ты мне докладывал о мнении маршала Москаленко и его намерении довести до членов Политбюро ЦК КПСС свои впечатления о том, как у нас поставлена военно-патриотическая работа?

— Помню, — ответил я.

— Признаться, я тогда особого значения не придал его словам. Однако маршал сдержал свое слово. Что значит солдат!

И Гейдар Алиевич слово в слово повторил, что ему сказал Леонид Ильич Брежнев. А потом, подняв трубку, он соединился с Устиновым.

— Дмитрий Федорович,- произнес он,- я звоню вам, чтобы выразить глубокую признательность за высокую оценку нашей работе. И я даю слово, что мы будем всегда, как говорят флотские люди — «Так держать!» Кстати, наш разговор слушает мой заведующий отделом административных органов, который после этого еще больше проникнется ответственностью за дело, которое он ведет в тесном взаимодействии с вашими структурами…

Особый интерес Гейдара Алиевича к армейской жизни проявлялся на военных Советах, периодически проводимых то в Тбилиси, где размещалась штаб-квартира Закавказского военного округа, то в Баку, то в Ереване.

Военные Советы являлись важными государственными мероприятиями, в которых Политбюро ЦК КПСС обязывало первых лиц республик, являвшихся членами военных советов, не просто участвовать в них, а выступать с развернутыми докладами. Гейдар Алиевич всегда делал это с удовольствием и неизменным блеском. Сказать, что он как-то особенно готовился к этим советам — не могу. Он многое знал и помнил и всегда мог из тайников своей фантастической памяти очень к месту извлечь интересный факт или пример. Я не помню случая, чтобы он просил мой отдел подготовить, так сказать «болванку» для выступлений перед военными. Просил только цифры. А они у меня с трудом умещались на одной странице. «Будет недоволен», — думал я, в очередной раз подавая ему листок с жидким перечнем чисел: процентов, наличия, отсутствия и т.д. Уловив мою напряженность, он открыто засмеялся и, ударив тыльной стороной руки по моей бумаге, воскликнул:

— Сабир, ты знаешь, что это такое для меня?! Поэзия! Пушкин говорил, что каждая сказка для него поэма. Я не Пушкин, но скажу: каждая цифра для меня повесть в стихах.

И он делал эту повесть экспромтом. Прямо с трибуны. Высшие офицеры округа с интересом слушали его и вели записи. Шеварднадзе и Демирчяну, за которыми я наблюдал, не нравилось столь повышенное внимание военной аудитории к выступлению их партийного коллеги. Они явно ревновали и завидовали. Впрочем, по части ораторского искусства — не читать заранее заготовленный текст — они уступали ему и не пытались даже в этом соперничать с ним. Наверное, поэтому, вопреки указаниям Москвы, на военных Советах выступать первым лицам – Шеварднадзе и Демирчян перекладывали свои обязанности на вторых секретарей ЦК. Военным это не нравилось. Такое отношение они расценивали как скрытное пренебрежение к ним. Гейдар Алиевич это чувствовал и видел.

Он все замечал и никогда и ничего не пропускал мимо ушей. И ничего и никогда мимо глаз его не ускользало. Тем более если во всем этом содержалось важное, имеющее прямое отношение к интересам республики…

…Шел одиннадцатый час утра. Зуммер прямого селектора с Первым отвлек меня от работы над текущим документом.

— Сабир, прошу срочно ко мне.

Я поспешил к нему.

Явно чем-то возбужденный, он, закинув руки за спину, ходил из одного конца своего кабинета – в другой.

— Садись! — велел он. — Хочу посоветоваться.

Я давно знал: его выражение «хочу посоветоваться» было, скорее, риторическим. Он уже что-то решил для себя, и ему нужно это было обговорить, посмотреть и «обкатать» со всех сторон.

— Слушаю, Гейдар Алиевич… — с готовностью отзываюсь я.

Он подходит к столу и берет объемистую папку. Это — протокол состоявшегося накануне заседания Политбюро ЦК КПСС. Их, по заведенному порядку, на следующий же день курьерской почтой доставляли первым лицам республик.

— Политбюро, — говорит Гейдар Алиевич, — принял решение о создании в стране четырех военных ставок. Одна из них – Ставка Генерального штаба Южного направления — должна дислоцироваться в Закавказье…

— Где именно? — попросил уточнить я.

— Еще не определено. Шеварднадзе с Демирчяном наверняка пропустят, не придадут особого значения этому решению. Военные вопросы их мало интересуют.

— Вы хотите, чтобы Ставку разместили в Баку?

— Точно! – оживился он и вновь взволнованно зашагал по кабинету. – Если мы заполучим Ставку, то Закавказский военный округ, дислоцирующийся в Тбилиси, станет подчиняться Ставке, размещенной у нас, в Баку.

— Здорово! — невольно вырывалось у меня.

— Значит, ты понял?! Это — престижный и наиважнейший вопрос для нас. Согласен?

— Нет слов. Надо только упредить их, наших соседей…

Он словно ждал от меня этих слов. Сев на место, с минуту, призадумался, помолчал и, выдохнув — «с Богом!» — поднял трубку ВЧ.

— Здравия желаю, Дмитрий Федорович! — по-военному поприветствовал он министра обороны страны Устинова.

Далее весь их диалог произвожу по памяти, на которую ни я, ни те, кто меня знают и работали со мной, никогда не жаловались.

Дмитрий Устинов: И тебе желаю здравствовать, Гейдар Алиевич!

Гейдар Алиев: Передо мной протокол Политбюро… Не мог не позвонить. Идея организации Ставок – гениальная. Не удержался, чтобы лично вам не высказать своего восхищения. Нисколько не сомневаюсь, что автор ее — вы…

Д.У.: (из трубки доносится его довольный смех) Спасибо. Пришлось поработать…

Г.А.: Насколько я понял, с местами дислокации у вас еще не определено.

Д.У.: Подыскиваем.

Г.А.: Дмитрий Федорович, у меня просьба к вам (Гейдар Алиевич, глядя на меня, хитро щурится) — не торопитесь с выбором места размещения Ставки Южного направления.

Д.У.: Может, вы хотите иметь ее у себя, в Азербайджане, в Баку?

Г.А.: Признаться, я очень хотел бы этого. Тем более что мы располагаем определенной инфраструктурой, объектами военного назначения…

Д.У.: (перебивает) А что, Гейдар Алиевич, мысль интересная. Думаю, меня поддержат… Вы вот что сделайте: направьте на мое имя письмо-обоснование, и я тут же подошлю комиссию. Пусть посмотрят. Кстати, в моих планах в скором времени намечается поездка к вам.

Г.А.: Очень хорошо. Спасибо. Будем ждать. (кладет трубку).

— Все слышал?! — бросил он, победно глядя на меня. — Теперь дело за нами. Чтобы к вечеру проект письма лежал у меня на столе. Привлекай кого хочешь. Учти, более престижного вопроса для республики сейчас нет…

Комиссия Министерства обороны, побывавшая у нас, осталась довольной осмотром и доложила Устинову о том, что в Баку имеются все условия для дислокации Ставки Южного направления, а, главное, что для ее обустройства здесь требуются сравнительно небольшие затраты.

Устинов Дмитрий Федорович —
маршал Советского Союза

Через месяц с небольшим Баку принимал члена Политбюро ЦК КПСС, министра обороны СССР маршала Советского Союза Дмитрия Федоровича Устинова. В аэропорту его встречали Гейдар Алиевич и подъехавшие по случаю приезда маршала первые секретари ЦК Грузии и Армении.

Вечером на официальном приеме Дмитрий Федорович сказал буквально следующее:

— Гейдар Алиевич, я приехал в вашу прекрасную столицу не с пустыми руками. С сюрпризом! Позвольте зачитать одобренный членами Политбюро ЦК КПСС и подписанный мной приказ о размещении в Баку Ставки Генерального штаба Южного направления. Привез я с собой и вчера назначенного указом Президиума Верховного совета СССР Главнокомандующего Ставки — Героя Советского Союза, генерала армии Юрия Павловича Максимова…

Когда Дмитрий Федорович это объявлял, я невольно обратил внимание на реакцию Шеварднадзе и Демирчяна. По застывшим от изумления их лицам пробежала тень. Они между собой переглянулись… Такого не заметить было невозможно.

Уже после отъезда гостей, оставшись наедине с Гейдаром Алиевичем, я не утерпел полюбопытствовать:

— Вы видели, как реагировали на сообщение Устинова Шеварднадзе и Демирчян?

— Я все видел, Сабир. Со Ставкой статус нашего Баку поднялся выше статуса Тбилиси…

Довольно потирая руки, он как-то по-юношески задорно и звонко произнес:

— Мы еще много что сделаем!

Эти слова звучат во мне так, будто он их произнес только что. А его с нами нет. Его не стало…

…Он был на волосок от смерти в горах, когда оперативным сотрудником КГБ, выполняя секретное задание, жил в курдском племени. Он мог умереть в «кремлевке» от коварно ударившего его инфаркта. Его мог растерзать собравшийся в аэропорту Бина пьяный, одурманенный наркотой и подзуживаемый подлецами, сброд. Он мог погибнуть и в Кировабаде, когда без боязни приехал договариваться с мятежным полковником Суретом… Мог… Но судьба устраивала так, что он с честью выходил из этих поединков со смертью. Его берегли не мы, его современники. Многие из его окружения мелко и по-ехидному «покусывали» его и гаденько злословили ему вслед… Но бережней, чем мы, люди, его хранили небеса. Ибо каждый, приходящий в мир сей, приходит с предназначением, которое несет он на себе, как Иисус нес свой крест, поднимаясь на вершину Голгофы…

Вопреки всему – терпеливо и истово — и он шел со своим крестом вверх на свою Голгофу, ставшую его земным памятником. И я стою у Голгофы Гейдара Алиевича. У его памятника. Он возвышается на ней по-прежнему такой же статный, высокий, светлый…

Только каменный… Только неподвижный… А в память мою он впечатался одним эпизодом, всплывающим всякий раз, когда заходит о нем речь…

…Стоят министр обороны СССР Дмитрий Устинов, Эдуард Шеварднадзе, Карен Демирчян и он — Гейдар Алиевич. Провожают Дмитрия Федоровича, давшего «добро» на размещение Ставки Южного направления советских войск в Баку. Подали коньяк.

— Какой великолепный напиток, — отпив из бокала, восхитился Устинов.

— Это наш азербайджанский коньяк «Ширван». Он недавно в Болгарии — в Закопане — на всемирной выставке вин и коньяков был удостоен Гран-при, — не без гордости сообщил Гейдар Алиевич.

— Значит, Азербайджан, помимо нефти, опережает своих соседей еще и коньяком, — причмокивая и продолжая нахваливать напиток, говорил Устинов.

По лицам Демирчяна и Шеварднадзе промелькнула ехидная ухмылка. Алиев это заметил и, подняв высоко над головой бокал, проговорил:

— Разрешите тост, Дмитрий Федорович.

Тот кивнул.

— По поводу коньяка… — сделав паузу, Гейдар Алиевич, добавил:

— И не только… Армяне добиваются, чтобы их коньяк был признан первым в мире. Что ж… флаг им в руки. Грузия со своим коньяком претендует на ведущее место в Европе. И им доброго пути… Наше же состоявшееся желание гораздо скромнее – оставаться и быть всегда первыми в Закавказье.

Юмор с прозрачным намеком вызвал у Устинова искренний смех. «Ну, ты Гейдар Алиевич, стратег!.. Стратег по призванию!…» Шеварднадзе и Демирчяну ничего не оставалось, как поддержать его. Смеялись они, правда, по-деревянному, делая вид, что не поняли смысла произнесенного тоста. А Гейдар Алиевич с высоко поднятым бокалом стоял возле них победителем.

Таким я его помню. И таким я его вижу сейчас. Он так же победно возвышается над своей Голгофой. Все тот же он. Только каменный, как часть моего окаменевшего сердца. Он сумел подхватить и поднять катастрофически падающий Азербайджан. Он выполнил миссию, предназначенную ему свыше.

Господь мой лучше знает тех,

Которые приходят с Руководством,

И тех, кто – в явном заблуждении…

(Коран. Перевод Валерии Пороховой. Сура 28. Повествование, аят 85.)

Я шепчу эти строчки из Корана, и часть окаменевшего после его ухода сердца моего начинает щемить, и на глаза наворачиваются слезы.