ПЕНСНЕ БАГИРОВА В КОЛЛЕКЦИИ ХРУЩЕВА ТАК И НЕ ОКАЗАЛОСЬ

Лев АСКЕРОВ

Тайные страницы нашей истории

(Фрагмент первый)

17 сентября 1896 года родился Мир-Джафар Багиров — советский и азербайджанский партийный и государственный деятель.

Конец 80-х и начало 90-х минувшего столетия были ужасными. Держава с аббревиатурой СССР уходила в небытие. И в мучениях, в никуда отходила такая уникальная человеческая общность, как «единый советский народ».

О бедламе и хаосе тех лет по сию пору говорится и пишется очень и очень много. Но я не об этом, а о том, что для нас, писателей и журналистов, приоткрывалась возможность заглянуть в то, что на Лубянке хранилось за семью печатями. Вряд ли кто раньше осмелился бы подобраться к ключам ее архива. Теперь же в мутнейшее из времен задача облегчалась. Для формальности нужно было иметь ходатайство какого-либо солидного органа, а главное — дружеские связи с тем или иным влиятельным должностным сотрудником КГБ.

Будучи корреспондентом еженедельника «Известий» — «Союз», заполучить «добро» на такую просьбу мне особого труда не доставило. А спровоцировал меня к этому (причем случайно) рассказанный моим приятелем — полковником КГБ Виктором Алдохиным, интересный эпизод, произошедший в стенах Лубянки. Оказалось, буквально днями архив Госбезопасности России пополнился семью, ранее считавшими пропавшими или уничтоженными, папками по делу бывшего Первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана Мир-Джафара Багирова. Их обнаружили во время ремонта кабинета, который ранее занимал Генеральный прокурор СССР Роман Руденко. Ну, кому, спрашивается, из нас не захотелось бы заглянуть в них? И мне это удалось.

В первой же папке, лежавшей поверх других, бобина с магнитофонной лентой и прямоугольник ватмана, на котором был наклеен лист с рукописным текстом. Под ним — замыкавшаяся небольшой круглой чернильной кляксой, стояла подпись – «Хрущев». Не читаю, а проглатываю:

«Рома, что за поповские кренделя ты выкаблучиваешь?! Ишь, вздумал задушевные разговоры вести с этим зверенышем. Даже Ваньку Серова кривило от них. Кто тебя уполномочил?! Знай свое место! Веди себя, как прокурор, а не как поп, к которому, этот сукин сын Багиров пришел на исповедь. Кончай с ним, как надо. По завершении, принесешь мне его пенсне. Я его положу рядом с Бериевским. Ты понял?! Н.Хрущев».

Не ручаюсь, что текст записки я воспроизвел слово в слово. Тут, дорогой читатель, я должен заметить, что при всем раздрае в стране и во всех ее ведомствах, в структуре госбезопасности никто не отменял жесткого порядка — ни один из документов категорически не разрешалось выносить или копировать. Приходилось надеяться на свою память. А потому все излагаемое сейчас я привожу так, как мне запомнилось. Может, та записка, как и все остальное воспроизведенное здесь мною, не точь-в-точь и не слово в слово, однако за ключевые: «поповские кренделя», «звереныш» и «пенсне», которое он положит «рядом с пенсне Берия» — ручаюсь. Что касается упомянутого «Ваньки Серова», им был не кто иной, как сам председатель КГБ Иван Александрович Серов…

Судя по всему, Роман Андреевич был человеком дальновидным и обладал редкой интуицией. Чувствовал, что наступят иные времена, когда поднимут дело Багирова и скажут, что прокурор творил беззаконие. А тут вот появляется «малява», написанная и подписанная самим Хрущевым. Мол, «смотрите, откуда ноги растут. Я ни при чем! Я действовал по приказу сверху! Вот, читайте!»

И я прильнул к магнитофону со вставленной в него той бобиной. Произойди тогда за окном взрыв, я бы его не услышал…

Два роковых «Сергеича»

Запись диалога Генпрокурора СССР Руденко и подследственного Багирова.

(Повторюсь: разговор воссоздан по памяти. Но суть его изложена близко к оригиналу, а упущенные подробности — беседа все-таки длилась без малого два часа, которые представляют особенный интерес для читателя, автор разместил в двух фрагментах. Первый из них мы публикуем сегодня).

Стук и характерный звук открывающейся двери.

Голос: Товарищ Генеральный прокурор, по вашему приказу из Бутырского изолятора доставлен гражданин Багиров.

Руденко: Заводи и свободен.

Багиров: (представляется) Подследственный Багиров, гражданин Генеральный прокурор.

Руденко: Да будет тебе, Жафар. Я пригласил тебя как товарищ товарища…

Багиров: Товарища приглашают не с конвоем и не из Бутырки, гражданин генеральный прокурор.

Руденко: Оставь, Жафар. Честное слово, как товарища. Без протокола, по душам.

Багиров: (после паузы) Спасибо. Я готов.

Руденко: Понимаю, Жафар. У нас у всех рыльце в пушку…

Багиров: В кровавом пушку, Роман Андреевич…

Руденко: (мрачно) Согласен.

Багиров: Вот-вот! И каждым из нас – из тех, кто занимал высокие посты и тех, кто еще их занимает, можно было бы забить все клопастые нары Бутырки. Но для острастки и показательного примера остановились на мне.

Руденко: Согласись, Жафар, урок для сурового окрика, дабы положить конец тому, что выходило за рамки закона, партии был необходим… (вдруг спохватывается) А что в твоей камере клопы?

Багиров: И тараканы, и крысы возятся в толчке.

(Слышится звук вращающегося диска телефона).

Руденко: У аппарата Руденко. Пока Багиров у меня, в его камере произведите дезинфекцию, потравите клопов с тараканами, а крысам в унитаз бросьте яда. Не забудьте проветрить… К таким подследственным, как он, надо относиться с уважением. Понял?! — резко бросив трубку, распоряжается он.

Багиров: Зря. Подумает, наябедничал.

Руденко: И хрен с ним. Не вора, в конце концов, ему посадили.

Багиров: Не вора, но палача. Или (усмехается)… скажу теми словами, какими меня вызывают на допрос… «Селиван! — на всю Бутырку, коридорному надзирателю, орет дежурный по тюрьме, — Народного убивца к следаку!» 

Руденко: Начитался, подлец, газет!..

(Ремарка: Прокололся прокурор. Ни в Бутырке и ни в какой другой тюрьме сидельцам газет читать не давали).

Багиров: Вот как! И в газетах теперь?!.. Стало быть, тебе, Роман Андреевич, облегчили задачу. Остается прописанное лишь огласить, а какаду-судье прилюдно объявить: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Одним словом, – «Расстрелять!»

Руденко: Такими, как ты, Жафар, партия не разбрасывается. Щелкоперы на то и щелкоперы. Потрепятся и угомонятся. Против окончательного решения партии они и тявкнуть не посмеют!..

Багиров: Страшно!..

Руденко: Ты о выдуманном тобой приговоре?

Багиров: Нет, Роман… То, что меня пустят в расход?.. Не совсем… Оно сугубо личное. В мировом масштабе – мелочь и ничто. Как любил говаривать Хозяин — «Лес рубят – щепки летят». Страшно и опасно другое (лента с долгую минуту молчит) Разоблачение того репрессивного процесса, что имел место быть, на примере Сталина, Берии и такой типичной фигуры из руководящей обоймы, как твой покорный слуга — путь, очевидно, ошибочный. Он чреват непредвиденными последствиями. Как мне видится, оно, это разоблачение, возможно, не осознанно, зато дальнобойно бьет по нашему будущему. Под корень трясет, не имеющую и не имевшую в мире аналогов, но уже состоявшуюся общественную формацию. Социал-коммунистическую. (Ремарка автора. Этот термин, произнесенный Багировым, непривычный моему слуху и никогда не употребляемый в истории КПСС, я воспроизвожу в точности. Уж очень он запомнился). Советскую. Самую, согласись, социально справедливую… Это, пожалуй, будет первым и откровенно предательским ударом в спину КПСС, который, плохо или хорошо, ставил в жизнь настоящие человеческие идеалы. Но лиха беда начало! В общем, создается нехороший прецедент, который может породить самое худшее, что нам сегодня и в голову не может прийти…

Руденко: (перебивает) Исключено, Жафар! Категорически исключено и невозможно! Сергеич с кондачка, не продумав и не взвесив, никогда и ничего не делает. У него голова, что надо! И воли не занимать. Поверь, я с ним много лет рядом работал. Любую кривизну заметит в зачатке. И выправит. Причем, без крови. Заметь, без крови, как это любили делать два грузина.

(Ремарка: «Первым саданул — рычит Алдохин — один Сергеич, а в пух и в прах разносит страну уже другой Сергеич…» Затем, остро полоснув меня взглядом, добавил: — Но это, друг мой, не для выноса!»

Багиров: Брось, Роман Андреевич! Кровь!.. Репрессии!.. Ставилась Государственность! Уникальная, по сути, Государственность! Совершенно иная идеология, внедрявшая другой образ жизни и другое сознание в ту массу народа, которая веками жила в других условиях. Надо было избавляться от этих, почти врожденных и чуждых новой жизни родимых пятен… Ну, скажи на милость, когда и где какое-либо государственное устройство создавалось не на костях и жертвах?.. Такого наш шарик не знает. Да и обстоятельства были такими, что Хозяин вынужден был играть роль Робеспьера. История под ноги бархат не стелет. Надо было крутиться и выкручиваться. Надо было отстаивать то, ради чего делалась революция. И делал он это, на мой взгляд, мастерски. А мы… Тот же самый нами уважаемый Никита Сергеевич, лукавец Лаврентий, я, ты, да и все-все мы, которых Хозяин собрал вокруг себя, были его добросовестными подручными. Не просто добросовестными, а убежденными… Я во всяком случае до сих пор верю в его правоту. Другое дело, как каждому из нас еще при нем думалось. О том, что нам следует уже в кое-чем меняться. Но он по инерции шел вперед… Это надо понимать и уже самим над этим «кое в чем» надо думать и действовать…

Руденко: Ишь! Ты понимаешь, а остальные на маевках гуляют. Не переоценивай своей значимости. Ты не в Адребежане…Тебя, как и многих партийных деятелей на местах, поразила эта бацилла культа самовеличия — все видения и все знания …

Багиров: Не своей, а осознанно проводимой нами значимости политики партии. Если это грех, то он был свойственен не только руководителям на местах. Такое имело место во всех отраслях народного хозяйства, и в структурах, подобных твоей. Однако в них же самих, у тех же самых зараженных такой бациллой деятелей возникала мысль и убеждение в отношении того, что настала пора что-то менять в танковых порядках партийного руководства и в нашем народном хозяйстве…

Руденко: Вот-вот! Умница! С этим Никита Сергеевич и пришел.

Багиров: По мне же, он начал не с того… Проще всего было обрушиться на установленные покойным Хозяином методы и формы партийного руководства, которым верой и правдой служил Никита Сергеевич и все мы. Принципиально нового, кроме декларативных заявлений и резкого осуждения действовавшего репрессивного механизма, ничего конкретного он не предлагает.

Руденко: Дай время – предложит и поставит! Зная Сергеича, могу на все сто сказать, что в рукаве у него ждет своего часа припасенный козырь… И потом, Жафар, остановить маховик репрессий разве не принципиально?

Багиров: Существенно, архиважно, но не совсем то. Вот скажи мне, из тех, кого мы в последнее время (особенно в послевоенное) осуждали, все ли они были политическими нашими противниками? В основном — это были даш-пашники…

Руденко: (удивленно) Кто?! Кто?!

Багиров: Даш-пашники… Так у нас в Баку народ называет взяточников и вымогателей.

Руденко: Да, этих родимых и еще казнокрадов было гораздо больше, чем «монархистов», «савинковцев» и «троцкистов». И они опаснее политических.

Багиров: Вот с этого и надо было начинать. Придумать, как выбить почву из-под них. Но не только привычным карательным топором. Найти такой способ, который мог бы повернуть эту, к сожалению, врожденную человеческую слабость в пользу страны. Перелицевать в наш образ жизни. Чтобы их порок работал на народную казну.

Руденко: (насмешливо) Придумать… Как-то повернуть… Перелицевать… А для этого нужно время. Он только начал, а ты сразу в критику… Я слышал, что вы и при Хозяине схлестывались. Так это, Жафар, надо оставить в прошлом. Он — мужик хороший, умный, понимающий… Обратись к нему с челобитной, дескать, так и так…Мол, и на старуху бывает проруха… Сергеич поймет. Я знаю его…

Багиров: Бывало схлестывались. Работа есть работа. Что подумал бы обо мне мой народ, если бы я по ряду серьезных вопросов, касающихся интересов республики, что обсуждались на самом высоком уровне, не стал бы отстаивать их?.. Но это опять-таки рабочие моменты…

Руденко: Кстати, Жафар, а почему Лавруха тебя называл «Мироедом»?

Багиров: (смеется) А я его – «Мартовским котом». Это по-дружески. Мы же с ним вместе работали в Баку…

(Слышится звук открывающейся двери и какое-то дребезжание)

Руденко: А вот и Валюша с крендельками к нам пожаловала!.. Давай, Мироед, откушаем прокурорского чаечка.

Багиров: Отчего же при жизни не отведать поминальных кренделей?..

Руденко: Да брось, Жафар! Мы еще не раз попьем чайку с крендельками. Может статься, и с чем покрепче…

… Странные вещи творятся в жизни. Пугающе странные…

 Описываемая мною сцена происходила в конце августа 1989 года. А спустя ровно 28 лет, в конце августа 2017 года, в прессе появляется сенсационная для страны и ошеломительная для меня новость:

«В одной из Бакинских безымянных братских могил казненных заключенных найдено тело Мир-Джафара Аббасовича Багирова. О том, что найденные останки принадлежат именно ему, непреложно свидетельствуют произведенный в Лондоне сравнительный анализ ДНК, а также лежавшие в нагрудном кармане полуистлевшего костюма пенсне и мундштук…» 

Пенсне!.. И вспомнилась мне навсегда впившаяся в память строчка из той записки, найденной мной на Лубянке: «…принесешь мне его пенсне. Я его положу рядом с Бериевским…» Стало быть, Руденко этого не сделал. Не смог. Что бы ни говорили и ни писали о Багирове — народ его любил. Видел в нем своего защитника. Даже палачи, приводящие приговор в исполнение, уважили его последнюю просьбу: «Не в затылок, а в сердце стреляйте…»

 (Продолжение следует)